— Так оно бы… к пельмешкам…

— Перебьешься. К тому же, насколько я знаю Грязновых с Меркуловым, вы уже успели и телевизор этот обмыть, и за твое выздоровление выпить.

— Иришка… — устыдил жену Турецкий, принюхиваясь к запаху наваристого, еще горячего бульона, термос с которым уже громоздился на тумбочке. — Конечно, коньячку армянского по пять граммулек выпили, но только в пределах допустимой нормы.

— А кто вашу норму мерил?

— Ирка, прекрати! И давай-ка лучше рассказывай, как там наша Нинель. Всего лишь три дня, как не видел, а уже кажется, что целая вечность пронеслась.

— С дочерью, слава богу, все в порядке, а вот… И Ирина Генриховна вкратце пересказала все то, что услышала от матери Чудецкого. Замолчала было, покосившись на мужа, однако не удержалась, добавила:

— Боюсь я за него, Шурик. Очень боюсь. Парень-то хороший, да и как музыкант… В общем, боюсь.

— Так ведь взрослый уже парень, пора бы и своим умом жить.

Она полоснула по лицу мужа пристальным взглядом и негромко произнесла:

— Насколько я знаю, лично ты начинаешь трястись относительно дочери уже после девяти вечера.

— Так ведь она еще несовершеннолетняя, — парировал Турецкий. — К тому же девочка.

— А он мальчик! К тому же музыкант. И в эти годы у них особенно сильно проявляется тяга ко всякого рода музыкальным тусовкам. А там… сам знаешь…

— Травка и легкий кайф?

— Не ерничай.

— Даже так? — удивился Турецкий. — Так ведь ты же сама пыталась оправдать как-то ту попсу, которая сидит на колесах или не может выйти на сцену без понюшки белого порошка.

— Ну, видишь ли, — стушевалась Ирина Генриховна, — ты одно с другим не путай. А если не хочешь помочь…